Сейчас, в начале нового тысячелетия, сами собой напрашиваются мысли о том, чем же был джаз в жизни ХХ века. Джаз привнес в жизнь людей прошлого столетия особое, новое ощущение – чувство драйва, свинга. Синкопа – энергичное опережение темпа – стала знаком времени. Джаз породил не просто новый тип профессионалов – импровизирующих людей. Импровизатор стал в каком-то смысле символом свободомыслия и независимости, и не только в музыке. По этой причине джазмены никогда не пользовались особым почетом в сферах власти, независимо от строя - тоталитарного или демократического. Никакому чиновнику свободолюбие и непредсказуемость ни к чему. Да и простая, заведомо послушная масса тоже без особого понимания отнеслась к  истинному джазу. Обыватель с самого начала хотел бы видеть в джазе развлечение, не более того. Для него импровизация, так же, как и драйв, чужды в принципе. Обыватель тем и хорош, что живет, не рискуя, живет как все, подпитываясь жмыхом масскультуры, где все расфасовано, точно рассчитано и  вяло. Ну, а для большинства академических музыкантов это искусство стало неприемлемым в принципе. Мэтры классики и обслуживающие их музыковеды делали все, чтобы изобразить джаз как явление второго сорта. Здесь сработал кастовый снобизм. Но, с появлением работ Гюнтера Шуллера, Гила Эванса с Майлзом Дэйвисом, не говоря о «Vienna Art Orchestra», пришлось перестроиться и признать за джазом статус «серьезного искусства».

                Все, что порождал джаз на пути своего развития - различные танцы, песни, ритмические структуры, способы оркестровки, приемы исполнения и многое другое, - постоянно растаскивалось в разные стороны и использовалось довольно широко на протяжении всего ХХ столетия в различных сферах поп-музыки. В академической музыке под влияние джаза попали многие композиторы. Нам известны многие работы таких композиторов как Клод Дебюсси, Игорь Стравинский, Дариус Мийо, Леонард Бернстайн или Андрей Эшпай, где были сделаны откровенные попытки внести элементы джаза в структуру симфонической музыки.

         Работая над изданием энциклопедии джаза, которая была выпущена фирмой ИДДК в виде серии из 32-х CD-ROMов, я досконально изучил историю всех стилей, а заодно и биографии известных джазменов.  Мне стало ясно, что даже в Америке истинные джазмены, даже самые известные, никогда не достигали богатства, никогда не лезли в политику. Зато, в узкой среде понимающих приверженцев они снискали не просто слепое поклонение, а уважение, причем стабильное, чего почти не встретишь в мире поп-музыки, где кумиры гаснут со скоростью метеоров. Джазмен – это не просто особая профессия, это – судьба, это – образ жизни со всеми вытекающими последствиями.

             Через много-много лет, проработав большую часть жизни джазовым музыкантом, я, наконец, понял одну простую вещь. Джаз стал особенным видом искусства, когорый не надо навязывать массам, пропагандировать, пытаясь расширить его аудиторию. Это бесполезно. Поскольку джаз – это не только вид музыки, а и особый тип психики, стиль жизни, то круг его приверженцев ограничен и предопределен для каждого общества, страны, нации по-своему. И расширять его бессмысленно. Главное – донести эту музыку до тех, кому она подходит. А для этого и нужна свобода слова, свобода информации. Там, где узаконены запреты на что-либо, как это было в фашистской Германии или в СССР, как сейчас в Китае или  исламистских странах - нередко возникает нездоровый интерес к запретному плоду. В послевоенный советский период, в хрущевские и брежневские годы, у нас в стране был повышенный интерес молодежи и интеллигенции к нежелательному тогда джазу, а потом и к рок-музыке, к настоящей литературе и концептуальному кино, к авангардной живописи. Как только наступила полная свобода, все встало на свои места. Выяснилось, что на самом деле, подавляющая масса населения предпочитает, все-таки, что-нибудь попроще - детективы, сериалы, дискотеки, порнуху, ужастики, триллеры, боевики, ток-шоу, теле-игры. Причем, в нашем, доморощенном варианте. Так ближе и понятнее. Зато та, другая часть населения, которая этого терпеть не может, а предпочитает классику, джаз, прогрессив-рок, содержательную литературу и вообще все настоящее, «выпала в осадок» и существует по своим правилам. Поэтому все попытки заигрывания джазменов и академистов с поп-культурой, также как и с властями, для истинного деятеля культуры мне кажутся бессмысленными и недостойными. Масса все равно не поймет элитарного искусства. Власть, если она обладает мудростью, будет беречь свой культурный генофонд. Что касается временщиков, дорвавшихся до власти, и пытающихся сохранить ее любым способом, то они делают обычно ставку на масс-культуру, чтобы понравиться ее потребителю - толпе. Баянист Черномырдин, поклонник Аллы Пугвчевой Немцов, лужковец Газманов, припутинское «Любэ» и масса других примеров, знаковых для нашей культурной жизни. Таков закон общества, где выборы могут решить судьбу политиков. В советские времена, при однопартийной системе, где никакого выбора никому не предоставлялось, культура навязывалась всем одинаково. Причем, чаще всего, культура довольно высокого уровня. Но бывали и курьезы. Еще до войны издавалась так называемая  «Дешевая музыкальная библиотека» с адаптированными нотами известных классических пьес, которые мог исполнить дома на баяне любой рабочий или профессор. Я помню, как мой папа пытался играть таким образом «Музыкальный момент» Шуберта. Все советские люди наизусть знали «Лебединое озеро», «Первый концерт Чайковского», арию Риголетто «Смейся паяц», не говоря уж о «К Элизе» Бетховена или «Полонезе» Огиньского. В конечном результате многие из этих произведений стали со временем восприниматься как «китч».

          А если в этой связи вспомнить о тех высоких профессиональных нормах, которые навязывались советской системой дикторам и ведущим на радио и телевидении, а также о требованиях к журналистам, то начинается нелепая ностальгия по ненавистному тоталитаризму. Когда послушаешь, что творится сейчас в эфире и на экране, как говорят новоиспеченные телеведущие выскочки, не коноролируемые никем, кроме «своих», то поскорее хочется обратно, в развитый социализм. Там русская речь была в почете. А о содержании большинства нынешних передач я даже не хочу говорить. Это за гранью обсуждения. Так что, вернусь к своему, родному - к джазу.

          Несмотря на свою замкнутость и обособленность, джаз не избежал печальной судьбы других известных в истории течений, направлений и учений. Раскол, противоречия, взаимные упреки между новаторами и приверженцами традиций, теоретические и идеологические расхождения прослеживаются на протяжении всей истории человечества, от раннего христианства до социализма, от церковной музыки до джаза и блюза. Вся история джазовой критики и отношений между самими джазменами доказывает это. Если новичок решит постичь историю джаза и начнет читать все подряд, изданное за последние 70 лет, то он может просто запутаться. Французский критик Панасье, например, впрямую не считал джазом все, что было после диксиленда и мэйнстрима. Уже боп, по его мнению, не был джазом. Сами приверженцы бопа отказались считать джазом музыку авангардистов, начиная с Орнета Коулмена. Все вместе поначалу не признали джаз-рок. Новаторские оркестровки Стэна Кентона 40-х годов были встречены очень холодно именно в профессиональной джазовой среде. Эксперименты Дэйва Брубека с переменными размерами, еще в 50-е годы, когда появились такие пьесы как «Take Five» или «Blue Rondo a la Turk», были восприняты как отход от джаза. Даже гениальное начинание Майлза Дэйвиса в 1959 году, когда на пластинке “Kind of Blue” возникла абсолютно новая эстетика модального, «интеллектуального» джаза, не получило дальнейшего развития и достойной поддержки. Сама фигура Дэйвиса стала в этом смысле символичной. Он за свою жизнь несколько раз менял полностью свою музыку, создавая новые направления и массу последователей. Подвергался нападкам туполобых ревнителей традиций и все понимающих завистников и, создав нечто новое, оставлял это и шел дальше, не взирая ни на что.

      Я испытал все это «на своей шкуре», пытаясь играть в разные времена самую разную музыку, и слыша в ответ, что это не джаз. Сначала я реагировал на это с болью и негодованием, а потом успокоился и понял, что это может только приостановить меня. Желание постоянно меняться, не стоять на месте – это, очевидно, врожденная черта характера, моя сущность. В принципе, это не подарок. Гораздо спокойнее быть одним и тем же в течение всей жизни. Это вызывает большее уважение и признание в обществе, не доставляет лишних хлопот и переживаний. Все время что-то менять в своей музыке – это похоже на то, как если бы постоянно переезжать на новую квартиру. Причем каждый раз менять при этом всю мебель, а заодно и семью, оставляя все прежнее на старом месте.

            Но, даже понимая все это, я ничего не мог с собой поделать. Подчиняясь лишь внутренней потребности, я неоднократно менял стиль своей музыки и даже внешность. Сейчас, когда во всем мире наметился определенный застой в смысле новизны, я обнаружил в себе странную тенденцию. Меня вдруг непреодолимо потянуло к обычной, традиционной красоте и благородству. Возникло подозрение, что это от возраста. Подумал - старею. Нет, я нашел этому истинное объяснение в своем подсознании. Это - протест против  надвинувшегося на нас агрессивного примитива попсы, против беспредела неправильно понятой свободы. Свободы воровать и убивать, врать с телеэкрана и с газетных страниц, навязывать убогую рекламу, убогую речь, убогую масскультуру. Я постепенно, с чувством гордости осознал, что круг замкнулся – я вновь в глухом подполье! И действительно - все красивое и благородное в наше время стало настоящим андеграундом, истинной контркультурой. А то, что было дорого мне в 60-е годы, - атональная музыка, беспредметная живопись или черный юмор, – я продолжаю любить по-прежнему, но воспринимаю уже как классику, как добрую традицию. Все новое, что хотелось бы делать, будет наперекор примитиву и жестокости.

 

Алексей Козлов.